«Лесные» люди
Галина Куличкина
30.03.2006
Среди премьер, которые были выставлены в этом сезоне на традиционный областной ежегодный смотр театральных достижений, для нас особый интерес представляет постановка «Лес» Островского в Пермском театре «Новая драма». Этот театр поистине детище пермской театральной школы, ибо его художественный руководитель — педагог ПГИИК, а большинство труппы составляют выпускники театрального отделения факультета искусств ПГИИК.
Спектакль «Лес» может вызвать раздражение у приверженцев традиционной трактовки творчества этого драматурга, которая подчеркивает в нем «реализм бытописательства». Но тот, кто понимает потребности современного театра, ощутил, во-первых, эстетическое удовольствие от отсутствия надоевших сценических сосен и елей. А во-вторых, радость, так как образ леса в спектакле воплощался в неожиданной, оригинальной форме, которая открывала новое прочтение именно А.Н. Островского.
Итак, первое удивительное впечатление связано с созерцанием сухих белых сучьев, тарчащих там и сям, которые никак не могут быть метафорой леса, а наоборот, лишь усиливают нашу догадку о том, что в данном месте леса как такового давно нет! С образом леса театры часто ассоциировали захолустье провинциальной России, своеобразное «темное царство» хозяев разоряющихся дворянских усадьб. но исчезновение «леса» как природной среды в тех сценических прочтениях Н.А. Островского не встречалось. Постановщик Марина Оленева и художник Вячеслав Смирнов предложили увидеть совсем другие масштабы беды. Сценографическое предупреждение об исчезнувшей природе в актерской игре обернулось метафорой исчезновения человеческой природы не только у тех, «кому за тридцать», но и у совсем молодых персонажей спектакля.
Театр «Новая драма» в этой пьесе Островского продолжает говорить о том, что его больше всего волнует — о судьбах молодых и творческих людей. В соответствии с этим были произведены некоторые изменения в пьесе. Так, в списке действующих лиц богатые соседи Гурмыжской отставной кавалерист Милонов и изысканно одетый Евгений Бодаев были заменены под теми же фамилиями только женского рода двумя девицами с блокнотами в руках. И начинается спектакль не в имении Гурмыжской, а на дорогах России, когда из тьмы под звуки романса «Мой костер в тумане светит» к нам выйдут два потрепанных жизнью человека: один, сохраняя гордую осанку и жесты героя-любовника, а другой — явный комик. Да, это будут провинциальные актеры Геннадий Несчастливцев — Э. Галеев и Аркадий Счастливцев — А. Улитин, и вместе с ними зазвучит тема привинциального театра, который для каждого из них и, наверное, для всей труппы этого театра «моя неволя и моя свобода, ...Божие проклятье и угода, то, с чем я не расстанусь никогда». Эту лирико-драматическую тему собственного театра и собственной судьбы Э. Галеев и А. Улитин держат в подтексте своих ролей, но иногда она дает о себе знать то горькой иронической интонацией, то неожиданной паузой в игре, за которой подлинный, прочувствованный драматизм.
Но вернемся к основному месту действия — в усадьбу помещицы Гурмыжской. В том, как строилось действие в ее имении, тоже ощущался свой театр, в нем Раиса Павловна была главным режиссером, главной актрисой и главным законодателем норм поведения. Не случайно действие спектакля окольцовано своеобразным парадом-алле всех жителей уезда под марш Вебера, как у артистов цирка. Наталья Катаева сыграла роль Гурмыжской уверенно и свободно. Ее героиня представала перед нами в той «осенней поре», когда еще длится «пышное природы увяданье». Она внешне порой была обаятельна, особенно в наряде и шляпке, напоминающих «Весну» Ботичелли. Но когда, подчиняясь зову тела, опытная в любовных играх женщина была готова оседлать вчерашнего мальчишку, недоучившегося гимназиста Буланова, живущего у нее в нахлебниках; когда она, как диктатор, давала указания ключнице Улите по поводу выполнения ею роли сводни; когда она разыгрывала театр мудрой и благородной помещицы перед «представителями общественности», теми шустрыми девицами с блокнотами в руках; когда обманывала племянника и племянницу, оставляя их без денег, такая Гурмыжская вызывала ассоциации с отвратительной крысой, которая во всем преследует только личную корысть.
Отсутствие у старшего поколения в лице Гурмыжской и купца Восьмибратова (его нацеленность на прибыль в любом деле убедительно передает Максим Пухов) всяких личностных нравственных норм порождает «непроходимость» и «непролазность» душевного мира молодого поколения, живущего «на старших глядя». Именно в их душах прячется «настоящий лес», в котором истинные и мнимые ценности спутаны-перепутаны, и сами герои из-за этого как будто чем-то связаны, выглядят смешно, нелепо, на что зал, в основном, молодежь, сначала жизнерадостно реагирует. Первая подсказка всему этому в «прикольных» костюмах. У всех девушек, независимо от их социального положения, на платьях пришиты гирлянды разномастных пуговиц, в них они, как птицы неизвестного происхождения, на платьях также прикреплены мужские галстуки, которые, как плети диковинных растений, развеваются при ходьбе. Костюмы юношей тоже выдают их внутреннюю неустроенность, неопределенность, зажатость и зависимость. Та же нелепость, некоторая абсурдность наблюдается и в поведении. Так, Петр — Филипп Некрасов-Кеммер, не зная, куда деть свой длинный, почти до пола, галстук, использует его, как закладку в книге; на свидание идет с поленом за пазухой, словно на врага. Нахлебник Буланов в исполнении Михаила Шестакова настолько нервен, что чуть не в обморок каждый раз падает, не угодил своей благодетельнице.
Однако «лесное» внутреннее существование молодых не только смешно. В ситуации окончательного жизненного самоопределения «лес» в головах и сердцах оказывается преградой тому, чтоб стать личностью. Смех в зале стихает, когда недоучившийся гимназист М. Шестаков с радостью бежит в спальню хозяйки, обрекая свою душу на умирание. Когда молодая ключница Улита — Элла Чудинова, зараженная цинизмом Гурмыжской, вместо любви ищет удовольствия и пытается обольстить Счастливцева. Зритель также понимает, что нескладно двигающийся и читающий по слогам, как фонвизинский недоросль, Петр Некрасова-Кеммера, даже женившись на любимой, никогда не станет ее духовной опорой. Навсегда, как в тюрьме, останется с «дикими» родственниками Аксюша Аллы Мезенцевой, исполняющей роль бедной, но честной девушки. Но ей единственно в спектакле дается возможность выйти на иной уровень бытия. Это происходит в труднейшей сцене попытки самоубийства, когда приближение к смертельной черте оборачивается... полетом! Актрисе удалось открыть состояние глубокого отчаяния, но без обиды на людей, что возвышает душу. Словно сами собой слетают с ее ног сапоги-бахилы, и она оказывается в балетных тапочках, как Жизель, невольно обманутая не только любимым, но и всем укладом жизни... По пьесе Аксюшу удерживает от самоубийства Несчастливцев, и в увиденном спектакле Э. Галеев сумел, помимо собственных художественных задач, практически незаметно выполнять некоторые сложные технические вещи, помогающие партнерше создавать образ необычного полета.
Этот спектакль, несомненно, войдет в историю театра «Новая драма» как один из интереснейших сценических вариантов известной пьесы Островского, популярность которой, как свидетельствует история постановки, возрастала в России в годы переустройства мира. Жаль только, что зрительный зал этого театра по-прежнему катастрофически мал в сравнении с тем интеллектуальным и художественным потенциалом, который предлагается пермякам.
